matsea (matsea) wrote,
matsea
matsea

Categories:

Семья на даче

Как-то раз в жизни я горько пожалела о том, что не имею ни малейшей склонности к лесбийской любви – это неудачное свойство помешало нам с Ленкой создать полноценную семью.
Мы познакомились у друзей, Ленка была на сносях, а я неспешно раздумывала, не пуститься ли и мне в это страшноватое репродуктивное приключение. Как мне казалось, женщины в положении должны носить уродливые платья с расширенной талией, жаловаться на самочувствие и сидеть, по возможности, дома. На Ленке были джинсы, свитер и свободная куртка, а дома она не сидела за неимением такового. Отец ребенка, у которого Ленка жила пока не залетела, повелел ей освободить жилплощадь, так что Ленка ночевала по друзьям и по гостям подкармливалась. По роду занятий она была поэтесса, а посему бралась за любую работу, где платили, кормили, или селили. Нельзя сказать, чтобы ее стихи были плохими – свой голос у Ленки был, хотя и несильный. Несильный поэтический голос, как правило, не кормит, а в касту исключений Ленка впущена не была. Мы вышли вместе, сбежали по ступенькам четыре пролета, т.к. лифт не работал, и двинули скорым шагом к трамвайной остановке. Я подумала, что ж, так-то и я могу.
В следующий раз мы встретились, когда я уже двинулась по Ленкиным стопам, а Ленкин детеныш научился ползать. Она вытащила его из одежек и пустила голым на паркетный пол. Звереныш прополз под стул, оставил небольшую прозрачную лужу на паркете и двинул дальше. Ленка сбегала за тряпкой и быстренько подмыла пол. По моим представлениям, младенцы должны были орать без перерыва и пускать противные слюни на красные диатезные подбородки, так что я ждала появления собственного такого экземпляра с некоторым трепетом. Ленкин зверюшка был беленький, чистенький и занятный, он ползком исследовал углы и предметы мебели и голоса не подавал. Уползавшись, звереныш забрался к маме на колени, был одет, укутан, упакован в коробок коляски и выставлен за окошко спать. Ладно, решила я, так-то оно может и ничего.
Мы растили своих детенышей по входящим в моду призывам: «назад к природе!», держали их голыми на сквозняках, отпускали ползком исследовать мир, крутили в воздухе, держа за пятку, делали им массаж и выставляли спать на балкон. Зверята не возражали. Ветер перемен, тем временем, усиливался, и, среди прочего, сдувал с прилавков продукты, включая сыр и яблоки, составлявшие большую часть моего аспирантского рациона. Я научилась у Ленки варить овощные супы и сладкую гречневую кашу на молоке. Когда ветер сдул гречу и сахар, стало ясно, что ловить тут больше нечего. Ветер перемен дул с востока на запад, и по слухам, на западе человек моей профессии мог позволить себе кусочек сыра на ужин. Мои паруса взяли курс по ветру, на Америку. Под Питером оставалась доставшаяся по наследству дача, в которую на время американского вояжа следовало кого-то заселять. А не то, по возвращении найдешь кучу дерьма на полу, парочку бомжей у печки, или обгорелые головешки вместо дома. По Питеру и областям моталась где-то бездомная Ленка со своим детенышем, и было очевидно, что две эти сущности, Ленку и мою дачу, следует совместить.
Америка ощущалась поначалу как новенькие туфли, невероятно красивые, великолепной кожи, и жмущие немилосердно. Всегда хотелось такие туфли, они так изящно смотрятся на ноге, этой чудесной коже не будет сносу, а вот очаровательный бантик сбоку, так чего ж они, заразы, малы на два размера. Россия была, как старые домашние тапочки, засаленные до безобразия, они развалятся с минуты на минуту, в них так безнадежно мокнут ноги, но боже, какие же они родные и привычные! Я полюбила печальные негритянские песни, полные тоски по непонятно чему. Я научилась играть одну из них на пианино двумя пальцами: «Take this hammo, carry it to the Capt’n, tell’im I’m gone» - «Возьми этот молоток, отнеси хозяину, скажи, что я пошел». Это были практически все слова песни, они повторялись под красивые переливы мелодии. А последняя строчка была: «I’m gonna home» - «Я иду домой».
Меня хватило на девять месяцев – что-то в этом сроке есть магическое. К концу девятимесячного заключения, я пришла к своему профессору и сказала: «Отпусти, начальник, осточертело мне тут у вас. Что за мир такой, что за люди, ничего я не разберу. И говорите вы на каком-то непонятном языке, какой это английский, что я, британцев не слышала? А вы тут на вашем Юге как каши в рот набрали, и все не можете прожевать. А о чем вы говорите, это ж цирк слушать. Вот давеча полчаса достоинства твоей теплицы обсуждали, а потом еще сорок минут разбирали вкус и запах съеденного позавчера десерта - это ж интеллигентные люди, профессура! Ну, работать тут, конечно, можно, я ж не говорю... Только вот ты мне, Джон, надоел на работе хуже горькой редьки. Мы ж все ученые, творческие люди, в свободном полете, нет? – так что я вот работаю, а ты ко мне не лезь. А ты вечно все с советами, с указаниями, да ты ж в моих методиках разбираешься, как... ладно, замнем. Ну и потом, по друзьям я тут соскучилась. Отпусти, начальник, домой погулять, я ж вернусь, никуда не денусь!»
Нет, ну я, конечно, выразилась несколько иначе. Я сказала: «Знаешь, Джон, я ведь понимаю, как трудно гранты добывать. Хочешь, я пару-тройку месяцев на тебя за так поработаю? Забесплатно, Джон! Ну не здесь, конечно, тут мне осточерте... – нет, этого я не говорила! Совсем не осточерте..., а просто я думаю о благе лаборатории. А в России у меня постоянная работа, надо бы ее проведать (а какая там зарплата - тебе знать не надо, это я в скобках говорю, а значит не вслух). Ну что, хорошо мы с тобой решили, Джон? А на часть освободившихся денег ты мне как раз лаптоп купи, ты ж хочешь, чтобы я там в России на тебя работала продуктивно? Я и статистику там доделаю, и черновик статьи напишу, вот увидишь, как все хорошо получится!» И я поехала к Ленке на дачу.
Как нам было жаль, что счастливую нашу совместную жизнь мы закрепить не сможем за полным отсутствием хоть самых малых склонностей к однополой любви. Мы были безнадежно традиционны и несколько даже зациклены на противоположном поле. У Ленки имелся любимый человек, яркая личность, ожидавшая забот и внимания. У меня, в добавление к любимому человеку, женатому прочно и тоскливо, остался еще в Америке муж, медленно но верно переходящий в категорию бывших, а также имелось некое число индивидов в различной степени близости; в этом любовном клубке я запуталась безнадежно и бесповоротно. Ни один из вышеупомянутых мужиков для семейной жизни не годился, деткам же требовалось некоторое ее подобие. И мы с Ленкой обустроили себе семейную жизнь на моей даче.
Пацаны наши образовались в команду, сели на велосипеды и поехали исследовать мир. Ленка создавала в дачном домике чистоту и уют и готовила вкуснейшие супчики. Я валялась в мансарде с лаптопом, наводила на свои американские данные статистическую красоту и пару раз в неделю выбиралась в город проверить емэйлы. При мысли, что у Джона изменятся планы, и я застряну на Родине, меня охватывал пронзительный животный липкий ужас. Иногда в институте у окошечка кассы мне давали зарплату, какие-то незнакомые, смешные, несерьезные разноцветные деньги. Их едва хватало на один поход на рынок, и пересчитывать смысла не имело - за зеленую двадцатку в ларьках у метро давали больше. Я возвращалась с полным рюкзаком рыночной свининки, помидоров, сыра, всяких разностей к чаю, и после чая мы сидели с Ленкой на крылечке, курили, трепались за искусство, за жизнь, и за искусство жить, а еще сочиняли частушки. Однажды мы послали пацанов стрелять сигареты, и они их таки принесли, рассказав, что первый дядя не дал, употребив слова, которые они все равно знают, а второй спросил, себе или кому, и узнав, что мамам, сигареты выдал. Мальчишки сказали, что больше они нам за сигаретами не пойдут – так а мы и не настаивали.
В таком режиме мы провели года три. Осенью мы с моим мальчишкой улетали на юг, или там на запад, а Ленка со своим терялась в Питерском дожде и неустроенности. К лету мы слетались на дачу, ходили на озера по лугам с колокольчиками – ну и к ларьку. А потом Америка «разносилась». Новые туфли перестали жать. Пришло лето, и мы никуда не поехали. Я купила ковер с белым тигром, завела друзей, а потом получила свой собственный грант. И мы пошли выбирать себе дом, чтобы его купить.
Дом стоял в тупике, весь в деревьях, и он меня сразу же позвал. Он показал мне свой задний двор, огромный и неухоженный, и сказал, что здесь мы будем играть со щенком овчарки.
-Да когда мне,-говорю, - с собакой-то возиться.
-Чего там возиться, - сказал Дом – мальчишка твой после школы поиграет. Коричневый такой будет щенок, со светлым пузом, толстолапый. Маленький.
- Маленький, как же, - говорю. – А через два года вырастет здоровенный кобель. Это ж получится гроза микрорайона, я ж не буду родного-то пса кастрировать.
-А мальчишка твой, что, не вырастет за два года? –Сказал Дом. - Предподростковый возраст – еще наудивляешься. Вот и отправишь их вдвоем выгуливаться. А тут перед крылечком тюльпаны посадишь.
- Да какой из меня садовод, - говорю, - половина ж не вырастет.
- Но половина-то вырастет, - сказал Дом. – А вон, смотри, озеро за деревьями, проложишь к нему тропинку. Да где колючки, пройдешь тут разок с секатором, и все дела. Почему нельзя? Какая разница, чья это собственность. Нашлась тут тоже, законопослушная. Американка, понимаешь. В этой комнате письменный стол себе поставишь. А вот тут книжки.
- Да книжки-то, - говорю, - все в России остались.
- Вот и съезди, забери, - сказал Дом.
-Еще ж выплачивать-то за тебя сколько, - говорю.
-Не жмись, - сказал Дом, - заработаешь. - Оформляй давай все быстренько, собирай друзей на новоселье, вот тут соберетесь, на веранде. А потом езжай в Питер, забирай книжки, барахло раздаривай, дачу продавай.
И я послушалась. За это время моя дача стала Ленкиным домом. Они развесили в комнатах серебряные звезды и расставили тазики на чердаке под дырками в крыше. Оказалось, что мы живем у них в гостях, и они очень старались, чтобы нам было уютно. У них получалось. В измерении практическом все было разумно и естественно: я уехала в Америку и продавала свою старую дачу. В измерении экзистенциальном почему-то выходило, что я продаю Ленкин дом. Мы ходили гулять вокруг озер, где не было больше пространств с колокольчиками, а наросли домины за дощатыми сплошными заборами. Дачу купил военный в отставке, которому вообще-то хотелось домину за забором, но было не осилить. Дом он подробно осматривать не стал, чтобы не расстраиваться, и тазиков на чердаке не обнаружил. Ленка, как белочка, рассовала где-то у себя по норкам посуду и прочее не слишком ценное барахло и потерялась в питерской слякоти.
Ты в ответе за тех, кого приручил. Перед кем? И кстати, эй, кто тут в ответе за нас?
Tags: Попытка литературы
Subscribe

  • Ну возлюбите уже трансов

    В российской блогосфере постоянно кто-то обижает трансгендеров, а вот на западе к ним относятся очень бережно. И это абсолютно правильно. Мне по…

  • Так рассизм – это вообще о чем

    Я чот не пойму, какие у Меган этнические корни? Она ни разу не негритянка. Индия, что ли? Кто там и почему подозревал, что ребенок у Меган будет…

  • Старый анекдот к Валентинову дню

    Встречаются две подруги 15 февраля: -Ну как у тебе вчерашний вечер прошел? -О! Потрясающе! МЧ повел меня в великолепный ресторан, еще вот это…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments